• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
21:31 

тигр-тигр, жгучий страх
они всё-таки будущие лётчики, а у меня цветы.
Я изучаю тебя. Просто изучаю.
Нет, это не попытка самооправдания, это констатация факта.
Скажу честно, в тебе нет ничего особо из ряда вон выдающегося или даже сколько-нибудь необычного.
Ты просто человек, со своими особенностями, плюсами и минусами.
А я тебя просто изучаю. собираю факты о тебе, с твоих слов. Не давая им никакой оценки.
Я знаю, что ты любишь сливки и не любишь Толкиена.
...

+

@темы: водовороты

00:32 

объясняю популярно: [DELETED user]
Мой старый знакомый много размышлял. У него были длинные серебристые усы, для этого дела весьма подходящие, которые он все время не торопясь наматывал поочередно на указательный палец, и размышлял. И размышлял. Некоторые его мысли были настолько тяжелыми и осязаемыми, что по возникновении, тут же обрушивались на пол и укладывались штабелями. Это было бы и полезно, но к старым мыслям он возвращался крайне редко, оттого они пылились на полу годами. Он пытался как можно меньше размышлять о людских пороках и недостатках, потому что считал это глупым и не хотел облагораживаться в своих глазах, возвышаясь над другими. Однако, с чего бы он не начинал, любая тема сводилась к людям.
"Знаешь..." - говорил он, "нет ничего глупее, чем осуждать что-то в других, будь то идеи, недостатки, достижения, поступки, качества, имущество, абсолютно любые явления, связанные с людьми. К несчастью, друг мой, этим занимаются все, хотя бы единожды в жизни. Куда более адекватно предлагать альтернативу или просто игнорировать то, что тебе не нравится. Все мои размышления можно уместить во фразе какого-то умного человека, имя которого я позабыл: "Лучше зажечь свечу, чем проклинать тьму". Правда если подумать - и в этой фразе слышится некое осуждение. Слышишь? Я слышу.
Но есть еще более глупое и жалкое явление в человеческом поведении - протест против протеста. Эти лица и не за основную идею, и не за ее пустых противников, они противники против противников.
А самый глупый, мой дорогой, знаешь кто? Я! Ведь я протест против протеста против протеста. И мне действительно очень грустно, но я не могу не осуждать, я человек."

+

02:56 

Soleil. Солнышко.

ollireds
"А я такой холодный, как айсберг в океане; а ты такой прекрасный, как летом эскимо..." Snarry is <3.
Я стоял перед открытым гробом и не сводил глаз с себя. Таким я видел себя последний раз – сильным, но слишком одиноким. Ужасно одиноким, непривычно одиноким. Я плакал, и слёзы текли по моим щекам, капая на моё пальто, на воротник. Я рыдал. Я рыдал громко и безутешно, я смотрел на себя.

На себя – это на моего брата – близнеца. Я говорю «я», потому что привык и не могу по-другому. Мы всегда были вместе и никогда не покидали друг друга больше чем на день. Да и день – это слишком много. Я был им, Он был мной, и всё чем мы были – это были Мы, а не я и он. Так было всегда…

Было начало весны. Моей первой весны без Него. Моей первой весны одиночества и пустоты. Сперва, я стоял неподвижно и просто смотрел, потом задрожали мои губы – так всегда бывает, когда я начинаю плакать. Я никогда обычно не заходил дальше этого, потому что рядом всегда был Он. Он знал что делать, Он был единственным, кто мог меня успокоить. Но Его рядом не было, и в этот раз Он не целовал мои дрожащие губы, наверное, из-за этого я и сорвался. Он вроде был рядом, но не со мной. Я почувствовал этот отвратительный комок в горле, который описывался в книжках, тот, который не позволяет сглотнуть и давит тебя изнутри, наворачивая пелену тебе на глаза. Этот отвратительный комок.

Я давился, мои губы дрожали, я стоял неподвижно, я смотрел на мёртвого себя. Он был прекрасен, как всегда. Он вроде спал, но не так, как я привык. Он спал один - и это было жутко. Обычно мы ложились вместе и поздно. Он обнимал меня и нежно целовал, шепча мне на ушко «сладких снов». Мы перевязывали наши руки ленточкой, что бы никто нас не смог разлучить. Мы так в детстве делали, чтобы родители нас не растащили по разным кроватям, а потом я уже не мог уснуть без этого ощущения привязанности. Я обнимал Его ножками, что бы быть просто ближе, чем обычно, ведь ночь – это наша полная близость и откровенность. Я не мог этого не делать. Ну, и наконец, мы прижимались губками друг к другу. Он брал мои, я - Его и мы засыпали. Я не мог представить ночь по-другому. Другой она почти никогда не была…
Я дрожал, дрожал всем телом. Дрожь с губ сорвалась с моим всхлипом и охватила меня полностью. Это было впервые – неконтролируемое подсознательное движение, которое вырвало меня из равновесия, позволяя всему напору хлынуть наружу. От неожиданности я вскрикнул, не видя ничего пред собой, я упал на колени, дрожа всем телом, не в силах остановить поток слёз из-за которых я ослеп.

...

+

23:07 

woodkid
never to fall down
Молодой человек осторожно прижимал к груди маленькое искрящееся солнце, губы его шептали молитвы, глаза смотрели только вперед. Он быстрым шагом пересекал кварталы, он едва ли не бежал. Город за ним, над ним и под ним рушился, истончался, высыхал. Он все бежал, вперед, не разбирая дороги. Он был изможден, едва держался на ногах. Его солнце то ярко светило, то едва теплилось. Прокаженные ото всюду являлись парню навстречу. Ему было их жаль - лишенных солнца, обезумевших, одиноких, не нужных самим себе. Он останавливался и давал напиться им из своего маленького солнца. Пресытившиеся существа пропускали его, отпускали прочь, хотя среди них были и те, кто пытался удержать парня-с-солнцем рядом с собой. А были и те, кто пробовал солнце отобрать. В борьбе за драгоценный комочек тепла победитель всегда был известен заранее: только не утративший своей звезды мог выжить. Конечно, неравные изначально дуэли, не проходили бесследно для молодого человека. На теле черные рубцы, изнутри зияющие дыры.
А он все бежал, шагал, полз, вперед, туда - за горизонт, где может еще остались такие как он - с солнцем, изувеченные борьбой или хранимые под защитой своих спутников.
На исходе тысячного дня, в какой-то грязной подворотне на окраине города, прокаженные нашли тело молодого человека. Он лежал на крошащемся асфальте лицом к свинцовому небу. Бледную израненную кожу омывал дождь, избитое тело обдувал теплый ветер. Маленькое сокровище - когда-то ярко искрящееся солнце, дарившее хозяину тепло и жизнь, стало угольком, сжатым в ладонях рук, все также прижимающихся к груди. Он несколько километров не дошел до них

@темы: старый город

22:51 

Where we end

Jane Moriarty
одна девочка в детстве забыла закрыть кавычки и всю жизнь проговорила с сарказмом.
Ну же. Стреляй, Кай, ради всего святого, стреляй, чтобы я больше не ощущал, как отчаянно бьётся во мне жизнь, как в кончиках пальцев пульсирует кровь, чтобы мне не хотелось отчаянно жить. Пожалуйста, просто нажми на курок и выпусти в меня пулю – или даже пять, если хочешь. Хоть всего меня изрешети выстрелами, только, пожалуйста – стреляй. Или, если не можешь – закрой глаза и представь, как маленькие кусочки свинца прорывают белую ткань рубашки, вскрывают кожу и летят сквозь плоть, окрашивая хлопок в ярко-алый. Вообрази себе, как я падаю на январьский снег, поражающий своей белизной, как я окрашиваю все вокруг своей кровью. Я же знаю, тебе это нравится… Кай, стреляй! Стреляй, чтобы я не чувствовал дрожи в коленях…

Я стою у кирпичной стены в одной рубахе, край которой болтается где-то чуть выше колена. Очень холодно, цвет моей кожи практически сливается со снегом, что лежит вокруг. Я дрожу, я почти без сил и могу сказать, что практически безумен, потому что мне так хочется, чтобы ты уже выстрелил. Я хочу стать твоим первым в каком-то смысле: пока ты ещё учишься убивать, а я – твоя первая жертва. Не нервничай, Кай, мне не будет больно. Твои побелевшие костяшки пальцев сжимают приклад винтовки, и, кажется, тебя колотит от страха. Давай быстрее, покончи с этим. Твои соратники потом нальют тебе водки, которая отгонит боль и страх прочь, развяжет язык. Наверняка ты расплачешься, но не переживай: мне рассказывали, как трудно убивать в первый раз. Решайся, Кай. Я же так близко, ты совершенно точно не промажешь. Изрешети меня.

Твои ресницы покрылись инеем. Ах, видеть бы мне твои глаза в тот момент, когда ты выпустишь в меня пулю! Знаешь, по вечерам, замерзая в погребе, заменявшем мне камеру, я согревал себя мыслью о том, что ты так похож на принца далёкой северной страны, о котором я пел. Пел до тех пор, пока не пришла весна и правительство Гитлера. С тех пор мой страшный диагноз – «коммунист» - не даёт вам покоя, и вот вы решили от меня избавиться. Но мне всё равно становится чуть легче при мысли о том, что твоё сердце принадлежит холодному Северу, а значит, твоя судьба предрешена. Ты пойдёшь по головам, оставляя позади горы остывающих трупов, будешь взбираться по лестнице выше и выше… Но тебе никогда не узнать, что там, выше крыш, выше ваших серых громоздких строений, в которых люди рождаются, живут, ссорятся, мирятся, напиваются до полусмерти и избивают собственных жён, покупают дозу на последние деньги и ширяются в подъездах, снимают на ночь проститутку, позже узнавая, что эта дрянь больна сифилисом, стареют и умирают. Ваши провода лишь загораживают небо – то чистое, бездонное, вечное небо, которого тебе никогда не увидеть. Всё, что есть в твоём сердце – зияющая ледяная пустота. Ты не умеешь любить.

...

21:18 

последний клиент

hashi
-Гарсон, позовите ювелира, который занимается огранкой человеческих душ. Мы будем с ним пить глинтвейн, делиться огоньком и беседовать о старом подсвечнике. Да-да, и будьте добры солонку - человечина без перчинки слишком уж пресна.

- Добрый вечер, господин ювелир, я Вас давно ждал. Вы прихватили инструменты? Прекрасно, сегодня можем приступить.
Щупайте меня - я не имею противопоказаний, зато вот направление от врача - оно было выдано еще при рождении. Читайте: 'Рожден здоровый мальчик. Вес: три с половиной.' С тех пор я значительно поправился, но мы ведь не килограммы обсуждать собрались.
Выпейте, сэр, я заказал глинтвейн - сегодня я не первый Ваш клиент, и Вы, наверное, устали. Скажите, что режут сначала - сердце или мозг? Я могу выбрать сам? Благодарю, тогда это будет сердце - хочу видеть как алая кровь струится по моей рубашке. Я сегодня специально цвета охры надел - будет этакая осень на моем теле, 'красные листья клена повисли в золотом закатном воздухе'.
Пятна уже застынут, я начну злиться, кипеть нервами, что костюм испачкан. И тут Вы возметесь за мозг - умелыми пальцами взобьете мякоть, отсеете пыльный осадок и слепите с каждой клеточки заново. Изящные извилины придутся мне по вкусу, и я предстану перед Вами чистым, с приятным светом изнутри - творение руки мастера, единственно любимое и такое же любимое как все предыдущие. Пять минут постою, не двигаясь, - я все еще ювелирова марионетка. Глаза распахнуты - неживые, улыбка Мона Лизы - прекрасна, руки-ноги на месте, почти как античная статуя.

-Глотните глинтвейна, уважаемый! - эхом голос от висков ударился в заднюю стенку черепа, отразился вновь и попал в глаза, проколов в зрачках дырочки наружу.
-А, ювелир..Я Вас вижу.
-Умываю руки - огранка завершена.

-Гарсон, выпишите счет, я прошу.
Нагнувшись над столом, где стоял графин с остывшим глинтвейном, душа, облаченная в ровные грани, тихо и по секрету шепнула ювелиру:
-Деньги решают все.
Надев на залитое кровью тело пальто, новый он вышел в холодный январь.

@темы: thumper

13:15 

кататония

эржбета батори
рометта и джульео
Она поднималась каждое утро в шесть двадцать пять, сначала по будильнику, через некоторое время уже просто не могла спать и просыпалась за минуту-две до звонка. Не было времени лежать в постели, да и мысли придавливали своим весом, что казалось, тебя вдавливает в кровать, засасывает как зыбучие пески. Сон давно перестал быть чем-то спасительным, но она научилась спать и ничего не видеть в ночные шесть-семь часов, только давать возможность отдыхать телу. Это тоже был ритуал – просыпаться и засыпать в одно и то же время. Ее жизнь состояла из ритуалов, из соблюдения порядка. Строгий алгоритм действий создавал видимость спокойствия и отсутствия волнений, хотя ее жизнь сложно было назвать «спокойной». Строгий алгоритм действий вызывал уверенность в новом дне. Что ничего не изменится.
Когда она заходила к нему в комнату, он уже лежал с открытыми глазами. Смотрел в потолок, почти не моргая. Она всё же не могла понять, как ему не больно не моргать. Но он лежал на спине, положив руки поверх одеяла, в той же самой позе, в какой она его оставила вчера. В комнате было полутемно, в любое время суток, но она старалась почаще открывать окна и проветривать. Окно выходило на Литейный, но она давно уже не смотрела из этого окна на улицу. Светло-голубые стены без картин и каких-либо других украшательств создавали полусонную атмосферу, но она никогда не чувствовала себя запертой или задыхающейся здесь. Врачи советовали именно этот цвет для стен. А ему было всё равно, в комнате со стенами какого цвета он находится.
Она приходила к нему и всегда разговаривала. Первое время ей казалось, что она говорит сама с собой, и от этого воскового молчания было страшно до мурашек. После, она привыкла и к этому.
Она рассказывала ему о том, что ей снилось. Ей давно ничего не снилось, но она умела придумывать сны. В странах ее снов небо меняло цвет, как редкий камень александрит; она знала все дороги и могла провести его по любой с закрытыми глазами Она пересказывала ему когда-то прочитанные книги и увиденные фильмы. Она умела хорошо рассказывать. Давно ничего не читая для себя, она научилась придумывать новые сюжеты известным писателям. «А вот если бы Чарльз Диккенс…»
В ее рассказах не было насилия, и не было обреченного конца. Она не знала, слушал ли он ее, но она думала, что слушал. Эти сказки хотя бы успокаивали ее саму. Это тоже был алгоритм.
...

@темы: в тишине вальгаллы

23:00 

Утро.

broom-broom
Темный Лорд улыбнулся во всю тысячу зубов. (с) Как говорила моя бабушка:"Лучше выстрелить, перезарядить и ещё раз выстрелить, чем светить фонариком и спрашивать "Кто здесь?"
Иногда бывает так, что ты вдруг неожиданно просыпаешься, долго лежишь в кровати и медленно перебираешь мысли в голове, типа, с чего бы это, ведь ещё так рано?
Солнце только-только показало свой краешек, осторожно окрашивая ближайшие облака бледно-золотым цветом, а в доме все ещё спят…, кроме мамы.
У неё всегда много дел.
Вот и сейчас слышно приглушённое бряцанье тарелок, кастрюль, стук ножа о разделочную доску, и тонкий, осторожно вползающий под дверь, запах чего-то жареного.
Но все остальные спят, дом ещё спит, и ты слышишь его дыхание. Мерное, тихое, но глубокое, каждый его вдох умиротворяет, а выдох расслабляет и очищает…, сон.
Но солнце уже проснулось, выбралось из-за горизонта почти наполовину и щедро заливает всё, до чего может дотянуться ярким светом, прогоняя тени, будоража природу и настойчиво выставляя сон из своих владений.
Дом ещё спит, его дыхание всё так же размеренно и умиротворенно, но это ненадолго.
Вот какая-то птаха бодренько вспорхнула на куст сирени под окном и деловито защебетала, к ней тут же присоединилось ещё несколько знакомых, и они начали громко и весело о чём-то спорить, заодно заставляя просыпаться всё вокруг.
Послышался скрип двери, быстрые шлепки по полу голых ног, громкий зевок и скрип кровати, шуршание одежды, смех, подзатыльники, запах завтрака становился всё настойчивей и вкусней….
Дом проснулся, мне тоже пора было вставать.

+

@темы: Шляпа

13:03 

Мой Рэн - цикл "Записки Города Снов"

.последний ноябрь.
Постельные сцены и сцены с постелями
Я помню старого Рэна. Худощавый и сугубо верующий старик, всегда выделялся среди многих. И не только своей словоохотливостью на тему вероисповедания, но и жизненной позиции, в которой придерживался исключительного затворничества.
Его хибара, как ни странно, находилась на горе. И полу завалившееся строение жители Города Снов именовали, не иначе, как Храмом. Старику было плевать на прозвище собственного дома и на то, что большинство, приходящих к нему "соседей", считали его сумасшедшим.

- Вот такая история, однако идут. И все же идут ко мне за советом. Не они ли безумны в своем бесконечном уважении к умалишенному? - говорил он как-то мне. Я частенько заходил к нему почитать старых книг. У него их было множество и на многих языках, большинство из которых, остались бы загадкой даже для самого искушенного лингвиста.
- Они завидуют тебе, - отвечал я с улыбкой и снова припадал глазами к пожелтевшим страницам.

Но в тот день Рэна не оказалось дома. Дверь была заперта, а в щели торчала записка.
"Моему дражайшему Майклоу" - аккуратным почерком.
Вот так, в чтении данного послания, я и добрался до дома. Припустил дождь и слова стали смываться с одинокого пергамента, но смысл, что несли в себе откровения старика, оставался со мной всю жизнь...

...

17:15 

Пианист

Hyoten
Сижу, никого не трогаю, починяю примус...
Ночной весенний воздух был ледяным но он всё равно открыл окно, вдыхая полной грудью. Глубокая ночь, звёздное небо и пьянящий запах обновления.
Он сжал пальцами тяжелый бархат старых портьер, чтобы как-то удержаться на пороге сознания. Разум трепетал, как крылышки мотылька, танцующего у открытого огня свечи. Парень вглядывался в столь притягательную тьму, главенствующую за стенами его фамильного особняка. Ветерок колыхнул его волнистые волосы, отбрасывая их назад. Холод пробирался под тонкую шелковую рубашку, вызывая неприятные мурашки. Пальцы до сих пор покалывало от клавиш. Сегодня он занимался допоздна, оттачивая навыки игры на фортепиано. Часть сложного музыкального этюда никак не поддавалась, но он был настойчив. Когда часы пробили двенадцать ночи, парень смог сыграть то, что хотел.
Душевное спокойствие мешалось с опьянением собственным мастерством и этой ночью. Его взгляд настойчиво отыскивал что-то за окнами, но ночь не выдавала своих секретов за так. Ей, могущественной правительнице, нужна была жертва. Её ядовитый смех отголосками долетал в комнату, и он всё судорожнее сжимал старый теплый бархат тонкими пальцами.
- Что ты хочешь? - уже почти сдавшись, хрипло прошептал он.
Душа болезненно сжалась в предчувствии страшного ответа. Однако...
В чернильном небе вдруг зажглась звезда, за ней вторая... Луна показала свой бледный лик. Пианист выдохнул, позволив улыбнуться коварной соблазнительнице. На сегодня он был прощен.

+

@темы: tsuioku

11:37 

H for harmony
Шелк!- из машины показалась бритая голова. - Бац! Пи-пи-пи!
Человек в кожаной куртке и милитари штанах направился к подъезду.
''ул. Огородная 28''
Глубоко вздохнув, он открыл парадную дверь.
Ровно через 2 часа 36 минут она с грохотом распахнулась и Человек поспешно сел в машину. Больше его здесь никто и никогда.
Это случилось лет 10 назад. 8 из которых Человек скрывался в лесу.
Он был один. Далеко от людей. В глубокой чаще.
Но это была лишь иллюзия. Иллюзия для общества, для всех кого Он считал ''удодами'' и ''даунами''.
Он был далеко не одинок. В его землянке жили еще двое. Двое. Алиса и Луша.
Алисе всегда было около 30, а Луше... мало. Он был совсем маленьким.
...

@темы: манекены

23:57 

Немного лживых мыслей

Вороний Череп
Из цветов венок сплету я, им и удавлюсь (с)
Хорошо быть сигаретой. Немного помятой, предпоследней, чуть не сломанной случайно в дрожащих от холода пальцах. Нервно скуренной за несколько затяжек в ожидании кого-то или чего-то, может быть – чуда, а может просто поезда. Быстро-быстро исчезнувшей дымом в осеннем простуженном небе. Или быть тонкой, дамской, со следами помады на фильтре. Чтобы медленно, прочувствовано тянули из тебя дым, лежа в кровати в сладкой истоме. Вместо ненужных слов наполнять легкие и комнату, теряясь в душном запахе страсти. А может, первой сигаретой из новой пачки, белой, абсолютно прямой, которую с трудом достали из тесной компании ей подобных. Весело подмигивая красным огоньком, заполнять неловкую паузу, растягивая момент перед последним объяснением. И, недокуренную, тебя выбросят под ноги и безжалостно растопчут, чтобы, заикаясь, начать говорить…
Хорошо быть сигаретой. А можно быть чашкой кофе. Растворимым, мерзким на вкус кофе, выпитым в понедельник кем-то с похмелья. Ненужным ритуалом, привычкой. Или наоборот – быть сваренным точно по рецепту, до мельчайших подробностей воспроизведенным с кулинарной книги. И выпитой за деловым разговором, практически незаметно. Лишь кто-то скривится от горечи, да тайком бросит в рот конфету. А может, сваренным ночью веселым парнем с красными от недосыпа глазами. Стать верной помощницей на сорок минут – пока пишется недостающий кусочек главы. Мелькают буквы на мониторе, а ты давно остыл и уже не истекаешь белесым дымком.
Хорошо быть кофе. Или, почему бы не быть ключами? Оставленными на тумбочке, перед уходом, с запиской: «Если ты когда-нибудь вернешься, они понадобятся». Последней надеждой отыскать пристанище и тепло. Или же быть выкинутыми безжалостной рукой. Чтобы никогда не возвращаться. Стать сожжёнными мостами для конкретно взятого человека. А может, все будет гораздо прозаичнее – каждый день открывать и закрывать дверь, за которым семейный очаг и уют. Абонемент в сказку.
Хорошо быть ключами. А вот человеком лучше не быть. Сложно это, и никому не нужно.

22:50 

привет. мне нужно очень многое тебе сказать. и даже неважно что ты умерла.
я знаю что это письмо ты сможешь прочесть. сегодня во сне я все поняла.
про тот год, и про мои чувства. все было предельно ясно. но когда я проснулась, то ничего не помнила.
совсем скоро тебя не будет нигде. точнее будешь, но уже не та ты, которую я любила.
а другая, новая ты. как появляется бабочка, когда гусеница умерев, проходит через состояние кокона.
заметь, я научилась не писать обращения к тебе с большой буквы. потому что большую их часть ты не прочтешь.
наверное ничего фатального в твоей смерти нет. потому что это единственный способ очищения.
если бы ты была жива, то я не смогла бы тебя простить никогда. а сейчас. тебя нет.
ты не была больна, тебя никто не убил.
ты просто не смогла перейти из одного дня в другой.
смерть как растворитель для краски. в воскресенье мы с тобой встретились во сне.
и поговорили. но на главный вопрос ты не ответила мне.
ты была живая и улыбалась. и мне было тепло. потому что в этот раз все получилось.
когда человека больше нет в привычном понимании – любить становится бессмысленно.
и я перевела любовь в память. ведь когда ты была жива, лучше тебя никого не было.
по-своему я тебя простила. хотя если ты воскреснешь, то я буду презирать нас обеих.
поэтому лучше тебе быть мертвой. ведь презрение плохое чувство.
а светлая память, которая так похожа на твою улыбку – это хорошо.
твоя улыбка всегда была самой красивой. как и ты. это был открытый космос.
поэтому пожалуйста не воскресай. я не хочу тебя больше, ни в каких видах и формах.
и вообще пришла весна. ты бы все равно утонула в одной из луж.
не самая лучшая смерть. лучше разбиться о небо и смотреть вниз.
чем остаться на земле и вечно смотреть вверх. зная – что никогда не дотянуться.

@настроение: хочется курить

15:55 

наедине с собой
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера.(с)
Когда-то я любил смотреть на нее и делать ей больно. Действия одновременные, длительные. Паст прогрессив? К черту. Сейчас со мной рядом кружка с кипятком, в которой болтается остаток некогда лимона. Правила русской орфографии совсем забываются и печальные мысли о том, что России не быть Третьим Римом все чаще одолевают меня. Еще появилась одна гениальнейшая мысль, после расставания с ней, а именно: помимо Господа Бога есть еще и Дьявол. Почему-то люди все чаще (а, как мне кажется, они и вовсе не думают об этом) забывают о нем. Доступно? Вполне. Случилась беда в жизни, на кого сетуете? Конечно на Бога. Но почему о Воланде забываете? Ведь раз есть Бог, то есть и Дьявол. Со своими коварствами, со своими мелкостями, которые доводят до сумасшествия, со своими проказами в виде Аннушкиного масла. И вообще я не об этом. Я о сожалении принялся писать. Сожалели ли вы о том, что в жизни не имеете возможностей? Каких либо? Да хотя бы возможности вернуть ее, сделать что-то лучше, сделать иначе и не больно? Сожалеете? Вот я да. И мне от того жарко. И ладошки потеют. Когда совершаю какую-то неправильность всегда меня бросает в жар. Приток крови в голову, не в сердце. А, как оно, да? Вы помните ее чудесные мускатные волосы? Я даже чувствую их терпкость. Я даже чувствую сладкий запах сальных желез. Если вас возбуждает запах пота вашего избранника, то это действительно ваш избранник. А ведь это только воспоминания. Вот она сидит, волосы распустила. И лопатки, лопатки торчат. Меня всегда в ней привлекали ее тонкие, торчащие лопатки! А еще. Когда у нее волосы собраны в хвостик – она совершенно другая от того. Я не говорю, что некрасивая, я говорю другая. А сейчас она распустила волосы, запах распространился так далеко, что я чувствую его сквозь череп. Не нужны особые знания в биологии, чтобы делать такие заявления. Я с ней становился мягким, вялым, податливым. Что может быть хуже, для такого как я? Замолчите и не вините меня. Замолчите, не переношу этого. Интересно, Достоевский, если бы жил в наше с вами время, писал бы свои шедевры вручную? Т.е. на листке, как он это делал, или же используя передовые технологии? Она меня всегда поправляла. Всегда указывала на мои ошибки. Будь то капельки пасты на зеркале, неправильное ударение в слове «мизерный» или неверный темп в сексе. Да и потом, я любил засыпать с ней. И что же я сделал? Я вычеркнул ее из жизни. Из головы не вычеркнул, а из жизни сумел! А она так прекрасна. Я больше, чем уверен, что и сейчас она прекрасна. И лопатки, и бирюзовые вены на ладошках - в ней все это сохранилось. Все это есть. Но меня нет. И никогда не было. До нее был не я. До нее был человек. С ней - ничтожество. Без нее - никто. Без нее я хуже черта, тот хотя бы ноги может ломать в темноте. А я лежу. Я даже не я. А ее лопатки вечны.

15:38 

[Indi]
Фиалка с балетными туфельками в кармане
Кафешка стояла в довольно странном месте. Я подумал, что доход у них, наверное, никакой, потому что кроме как случайно на нее набрести невозможно.
Расчищенная площадка из гравия пряталась за деревьями. Кафе в углу площадки было маленьким круглым зданием с куполом. Рядом громоздилось еще одно сооружение, очень удивившее меня. Серые бетонные плиты блоками возвышались один над другим, смещаясь лесенкой, соединенные меж собой деревянными строительными лесами. На мой вопрос, что это, никто из нашей компании не смог ответить. По всей вероятности, здесь начали что-то строить, но бросили и оставили непонятный полуфабрикат. Сооружение тянулось высоко вверх.
На траве возле гравия блестела роса, капли подрагивали от ветерка. Наверное, из-за деревьев – я не знаю, как это получилось, но солнечный свет отражался в воздухе, и были видны широкие светло-желтые лучи, в которых плясала пыль и дрожали паутинки.
Ребята ужасно хотели есть, а я почувствовал тошноту при одной мысли о завтраке. Совершенно не хотелось идти в помещение и запихивать в себя что-либо, и я опустился на гравий, вытянув ноги. Брат долго пытался меня уломать, но голод и вкусные запахи из кафе заставили его сдаться, и он ушел вслед за остальными.
Я потянулся, с наслаждением подставив лицо солнечным лучам, нежно ласкавшим кожу. Запустил пальцы в волосы, взъерошив, потер ладонями лицо, хлопнув по щекам.
По телу растекалась приятная усталость. Адреналин растворился. Спать не хотелось, но я бы с удовольствием принял душ, переоделся и повалялся в тишине.
Я снял майку, в которой ходил часов двенадцать, и встряхнул ее пару раз, потом положил ее себе на колени. На земле то тут, то там лежали ветки, камешки, листья. Я разломил палочку на четыре части и сложил из них на площадке квадратик – решеткой, так, что палочки пересекались. Разломил другую ветку и точно так же возвел второй этаж. Когда стены домика выросли на полпальца в высоту, из веточек подлиннее я сделал крышу и перешел к следующей постройке. Занятие увлекло меня, сосредоточив все внимание – следовало делать все осторожно, от малейшего неточного движения почти готовое сооружение рассыпалось кучкой, взбесив меня. Я построил четыре домика разных размеров, с разными крышами, заборчиками из камней, с деревьями (воткнутые в землю веточки с листьями). Я трудился, от усердия высунув кончик языка, и не замечал ничего вокруг. Не знаю, сколько времени прошло. А потом я поднял голову и увидел Ее.

прочитать всё

11:51 

Тропа

Из цветов венок сплету я, им и удавлюсь (с)
The Path

по мотивам одноименной игры


Помни одно просто правило – никогда не сворачивай с тропы. Помни, потому что его нужно нарушить.

Светлая солнечная тропа. Она так и стелется под ноги, обещая безопасное путешествие. Но стоит сделать шаг в сторону – и со всех сторон окружает темный дремучий лес, скрадывающий звуки и цвета. Тебе страшно? Оглянись! Тропы уже не видно…
Ты попала в западню, птичка.
Но это не страшно, никогда не страшно – ты здесь уже была. И крепче любой цепи тебя держит здесь собственное любопытство. Что там? Кто твой Серый Волк?
Хм, едят ли волки маленьких девочек? Но куда более интересно, едят ли маленькие девочки волков?
Пой, пой, птичка. Когда поешь, кажется, будто сырой сумрак леса отступает. Это самообман.
Этот мир слишком маленький. И птицы не поют. Тут волки вместо птиц. И вместо людей – тоже. Они маскируются под деревья и опадают листьями, бродят по лесу в поисках самих себя.
Тихо-тихо, иначе тебя заметят!
Все равно, куда ты пойдешь, все равно, что ты сделаешь. Ты не сможешь выиграть – здесь, как и в реальности, просто нет победителей.
Что делает сцена посреди леса? Что делает лес вокруг сцены? Кто ждет тебя, подпирая спиной фонарь?
Не ходи туда! НЕ ХОДИ ТУДА!!!
Любопытство губит не кошку, а птичку. Фальшивая мелодия обрывается. Серый Волк тебя никогда не отпустит…
Этот мир слишком маленький, чтобы вечно бегать от своей смерти. Поэтому ей достаточно просто подождать, когда птичка сама сядет на острие косы.
Ты давно не живешь. Ты вообще жила? Хотя бы когда-нибудь?
Все уже случилось. Больше нечего бояться, дурочка…

00:48 

moreamore
baking bread
часть 7.
В один из весенних дней в Эверглейдс Кейт радостно сообщила, что ее берут в балетную школу Juilliard в Нью-Йорке.
Мы с Нэтом лежали на траве возле клумбы только зацветающих тюльпанов, когда увидели ее, бегущую к нам от автобусной остановки. По тому, как были растрепаны ее волосы, я предположил, что сначала она искала нас дома.
- Да, потом еще и в RockCandy. А может, даже до центра добежала, - Натан хитро прищурился, глядя на меня. Мне всегда нравились моменты, когда мы думали об одном и том же и могли "читать мысли" друг друга.
Мы знали, что сегодня в студию Кейт на репетицию приезжают преподаватели Juilliard, поэтому решили не появляться даже рядом с балетными классами, а забрать ее после смотра, но она освободилась раньше, чем мы думали. Когда постоянно общаешься с человеком, появляются определенные правила игры. В отношении Кейт мы запомнили по опыту прошлых ответственных для нее выступлений, что лучшая поддержка - не дергать и не зудеть, рассказывая, что все у нее получится, а удалиться ровно на столько, на сколько желаешь ей удачи. Поэтому мы в Эверглейдс.
Кейт порядком запыхалась, бежала медленно, постоянно спотыкаясь и путаясь в слишком длинном сиреневом платье из шифона, поэтому я побежал ей навстречу. Увидев, что я спешу к ней, она махнула мне рукой и закричала: "Дилан, они выбрали меня! Меня!" - мне оставалось лишь подскакивать от счастья, чувство гордости за нее разливалось по телу, и я заметил, как тяжело мне становится дышать от переизбытка эмоций. Раскинув руки в стороны, я несся к ней сломя голову, а она стояла так же с руками в стороны для объятий и светилась.
Дойдя до Натана, мы плюхнулись рядом с ним на траву, по нашим радостным лицам он понял, что скоро нам придется расстаться с Кейт.
- Ну что, Кейт, теперь и в Нью-Йорке знают, что ты лучшая в мире танцовщица? - Нэт ни разу не был на балете вне нашего города, но упорно называл ее лучшей в мире, несмотря на то, что она протестовала и на щеки ее набегал румянец. А я был с ним согласен, хотя тоже не видел постановок без участия Кейт.
- Льстец! Но мне достаточно знать, что я лучшая для вас, - она протянула руки и, обвив наши шеи, прижала наши головы к своей.
Так мы и лежали в обнимку - Натан, Кейт, я. На самом деле, всегда окружали любители прижать нас с Нэтом и загадывать желание, находясь между нами. За почти 17 лет это порядком надоело, поэтому все беспардонные верующие в магию близнецов рисковали получить по челюсти. Но, сами знаете, одно и то же действие в исполнении разных людей приносит различные ощущения, а Кейт в любых проявлениях ассоциировалась для нас двоих только с удовольствием.
Вспомнив про то, что мы обладаем в некотором роде магией, я предложил ей загадать желание.
- Через месяц я уеду. Хочу, чтобы наша связь не разорвалась…

Не помню, что я чувствовал тогда, но мне кажется, что я до самой глубины души радовался за нее, хотя и боялся расставания. Да, я верил в ее большое будущее, ни коим образом не старался ее удержать, ни на секунду не позволял себе слабости, чтобы не показать случайно ей свои переживания. Тем более я видел, что это мучительно и для нее самой. Она стояла перед выбором между мировыми сценами и прогулками с нами. И пусть весь здравый смысл и мы с Натаном кричали о блестящей карьере в Нью-Йорке, маленькое и ранимое существо внутри нее терзалось в сомнениях и пыталось всеми силами избежать потери. Хоть она и не произносила этого вслух, но чувствовался ее страх, что стоит ей уехать, как мы найдем новую Кейт. А ведь мы надеялись на то, что ее желание сбудется даже больше, чем она сама, мы не могли ее потерять.
В тот день, когда несчастный случай разрешил все ее сомнения, я был потрясен ее горем и искренне рыдал вместе с ней. Хотя понимал, что именно тогда я и выиграл Кейт.

@темы: вырванные страницы

01:27 

А у меня под кожей змеи

Из цветов венок сплету я, им и удавлюсь (с)
Мне нравится смотреть на руки людей. Лица могут быть одинаковыми, скучными, ничего не выражающими, но вязь вен на обратной стороне кисти, линии на ладошках, даже овалы ногтей никогда не повторятся, выдавая своего владельца не хуже глаз-зеркал души.
Посмотри! Вот рядом с тобой сидит дама. Красивая, изящная, холеная и холодная даже на вид. От взгляда ее серо-голубых глаз можно замерзнуть даже летом. А теперь забудь, выкинь из головы внешний вид этой Ледяной Королевы и посмотри на руки. У нее ладошки квадратные, как у детей – и ногти маленькие, не накрашенные, нервно обгрызенные. Кожа на кистях тоненькая, будто пергамент, а сквозь нее видные синие изгибы венок. Такие руки увидишь – и в душе поднимается желание защитить, обогреть, не дать этой тонкой кожице полопаться на выпирающих косточках.
А вот тут, рядом, стоит девушка. Хрупкая, тонкая, кажется, протяни руку, сожми, - и переломиться пополам. И волосы такие пушистые и тонкие, что девушка становится похожей на летний одуванчик. И удивляешься – как она еще так долго прожила, как не сломал ее наш жестокий и тяжеловесный мир? А посмотришь на руки, и удивляться перестаешь. Узкие, но не хрупкие кисти, даже на вид сильные. Вены перевивают плечи, прячутся под кожу, как самые искусные воины-невидимки. Кожа на косточках сбита в кровь, выдублена долгими тренировками, вымощена новыми ранками поверх старых ссадин. Такие руки даже тяжесть неба вынесут, куда уж там миру.
А теперь оглянись, только осторожно. Посмотри на того парня, молодого, с озорными веснушками по лицу. Смешной, волосы рыжие, улыбка лисья – хитрая, да довольная, будто только пять минут назад самолично куренка удавил. Смотришь на него, и самому улыбаться хочется, аж уголки губ подрагивают, будто в нетерпении. Вот только странное чувство остается, даже скорее послевкусие – горькое, вяжущее. А знаешь, почему? Да, именно на руки надо посмотреть. Кожа бледная, тонкая, тронешь – порвется, истлеет, разойдется неаккуратными швами по линиям вен. Косточки все наружу торчат, острые даже на вид: тронь – порежешься. Ногти длинные, обрезанные неаккуратно, а под ними слоями – краска: слой желтого, слой синего, слой красного, слой желтого. Как будто картину расковырял руками, пытаясь выбраться, спастись.
А у меня? А у меня под кожей змеи. Извиваются, холодные, покрывают кожу уродливым рельефом. Ускользают от прикосновений, прячутся под желтую пергаментную кожу. Одно слово – змеи…

@музыка: letzte instanz - mein leben

@настроение: умильно-депрессивное

22:31 

наедине с собой
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера.(с)
Всегда мне было так интересно наблюдать за дедушками, скажу откровенно. Встречая на своем пути «мужчину в возрасте», я всегда невольно улыбаюсь. Кажется, они хранят столько тайн, столько всего знают и молчат. Особенно нравятся дедушки определенного образа: высокие, седые (что в принципе свойственно людям в пожилом возрасте), обязательно на голове шляпа фасона их молодости; если на улице осень – чудесно, на нем будет пальто. Ни длинное, ни короткое. Непременно сочетающееся со шляпой. В руках походный чемоданчик, в котором хранится, по меньшей мере, половина тайн «старца». Там лежат книги, тщательно отобранные опытом жизни, с пожелтевшими страницами, затертыми обложками, глубокими смыслами. Книги эти перечитаны далеко не раз, ибо в них кроется то непостижимое, к чему старичок так старательно пытается подобраться. Вам кажется этот образ нелепым? Мне же, напротив, кричит о своем своеобразии. И вот, наблюдая за ним, возникает желание поговорить. Желание возникает, а возможность - нет. У меня есть один такой «хранитель» на примете, которого я встречаю каждый день взглядом, смотря в окно из своей комнаты.

Он выходит по расписанию во двор дома, посидеть на лавочке и почитать одну из тех замысловатых книжек. Дедушку «моего» зовут Вениамин. Разузнать его имя было не сложно. Вениамин выходит ровно в три часа пятнадцать минут. Скромно обходит периметр двора и садится на заветную лавочку. Читать начинает не сразу. Вначале он сидит и оглядывается, как будто в надежде. На чем основаны эти надежды? Посмотрев по сторонам, он откидывается на спинку пристанища; сейчас в его образе нет той робости, с которой он обходил «свои владения». Сейчас в его силуэте чувствуется настойчивость. Он такой невинный, но такой властный. С окна я вижу ухмылку, возникающую периодически на его лице. Что она значит?

Он медленным движением достает книгу как будто из неоткуда. Ухмылка тут же стирается с лица. Он, полностью погрузившись в чтение, проглатывает каждую букву. Это видно по медленным движением головы вдоль строк. Прочитав ровно девять страниц, Вениамин снова перестраивается: из сосредоточенного мудреца он превращается во властителя вселенной. Боже, как мне хочется оказаться рядом с ним. Узнать его мысли, выведать о том существе в его голове, которое подсказывает ему истины. Мне хочется узнать всю его жизнь. Мне хочется знать его молодость, его зарисовки (он непременно писал, пишет), его любовь мечтаю прочувствовать. А еще мне просто хочется услышать его мнение о насущном человеческом. Просто поговорить. Мне хочется, чтобы он мне улыбнулся и прошептал о том, что все будет хорошо.

Но, к сожалению, я сижу дома и бездейственно жду случая. Между тем, пока я рассуждала, он уже успел встать и уйти. Я замечаю, что он оставил свою книгу. Это мой шанс? Что мне мешает сорваться сейчас с места, взять оставленную книгу и отнести ему? Ничего. Именно поэтому я выбегаю на улицу преисполненная воодушевления. Я оглянулась вокруг себя. Подошла к лавочке. Дух перехватило, стало трудно дышать. Все от того, что я была слишком близка к желаемому. Я протянула руку за книгой. Это был Достоевский «Дневник писателя». Я провела кончиком пальца по обложке, быстрым движением открыла книгу и пролистала все страницы, вдыхая при этом аромат знаний, вдохновения, пристрастий, гениальности... Это был мой любимый писатель, от этого я еще больше захотела пообщаться с Вениамином. Сжав книгу, я двинулась к подъезду дедушки. С каждым шагом моя решительность утихала, я чувствовала приступ паники. «Это всего лишь пожилой человек, подумаешь, я высматривала его на протяжении нескольких месяцев… Ничего, все будет хорошо. Стоит только сделать пару шагов и я буду у него дома. Я заведу долгожданный разговор. Мы подружимся и будем каждый день встречаться » - проносилось у меня в голове.

Оставалось четыре шага — две секунды — один вздох — и ни капли рассудка. Я не смогла. Я развернулась и побежала домой. Зайдя к себе в комнату, я долго смотрела в одну точку, злясь на свою нерешительность. Завтра. Завтра непременно я к нему подойду, когда он будет гулять. Три часа пятнадцать минут. Три часа пятнадцать минут. Три часа пятнадцать минут. Я заснула, прокручивая в голове время для встречи, которое я назначила сама себе.

Утром, проснувшись, я узнала, что Вениамин умер. Я долго плакала, а мама все никак не могла понять, что меня так расстроило.

Я не смогла узнать чему же он так ухмылялся, чего ждал, я не смогла внять его заметкам, его прошлому, его любви.

Я каждую неделю хожу на кладбище, чтобы принести ему цветы, чтобы просто посидеть возле могилы и поговорить с ним. Эти разговоры помогают искупить мою нерешительность.

19:56 

Жданная гостья.

lykkelig, [DELETED user]
На морскую гладь смотрел человек. Издалека сложно было понять, сколько ему лет, кто это - мужчина или женщина, что с ним. Изваяние без тени словно вросло в каменистый берег моря. Чем ближе мы к нему подходили, тем более понятными и точными становились его очертания, словно кто-то стирал неудачный рисунок и придавал ему новые "живые" формы.
Это была девушка. На плечах живо разбросаны светлые волосы. В них запутались мелкие голубые лепестки маленьких цветов, которые так удачно прячутся в траве и ложатся весёлой дорожкой под ноги. Тёмное длинное синее платье развивалось под силой ветра, обнажая только худые птичьи голени. Тонкие пальцы перебирали воздух. Скрестив руки за спиной, она не опускала глаза, как будто бы ждала того, кто должен появиться на горизонте.
Холодный вечер неожиданно упал на морской берег. В пустоте выросли полупрозрачные тени. Они загадочным узором украсили гладкую от касаний ветра гальку. Девушка, по-прежнему не двигаясь, стояла на месте лишь только перебросив руки на грудь, чтобы сохранить хоть немного дневного тепла. Горизонт был пуст. Изредка там появлялась лодки-обманы, которые тонули под весом тяжёлых полных диковинных рыб сетей.
Когда ночь поцеловала вечер, он ушёл, оставив ей право быть хозяйкой морского берега. Задыхаясь от порывов свежего ветра, девушка не ступила ни шагу. Она становилась на цыпочки, чтобы одолеть усталость, но её глаза не закрывались, а плечи не опускались под грузом усталости и безмятежности.
Не со стороны моря, а со стороны берега на горизонте появился ещё один человек. Не торопясь, он шёл к морю. Его шаги были медленными и уверенными. Пыль забивались между пальцами ног и ложилась следами на выцветшие длинные брюки. Руки он прятал в карманах. Рубашка была лишь наполовину заправлена. В волосах виднелась проседь. Чёрные в темноте глаза скрывали самую большую на свете скорбь. Он подходил всё ближе и ближе. Мы понимали, что он идёт за ней.
Его длинные худые пальцы бесшумно легли на её плечи. Рядом с ним она казалась ещё меньше, ещё тоньше. Всё больше она походила на маленькую испуганную птицу.
- Сегодня уже нет. - Его голос звучал тихо, но твёрдо. Камнем его слова упали на неё. Она очнулась. Поддавшись его угадываемому напору она повернулась к нему лицом и упала на его руки. Неся её на руках, он словно не чувствовал ни её тяжести, ни дыхания. По-прежнему медленно и уверенно он шёл к горизонту, но не со стороны моря, а берега.
Почти семь лет назад в октябре сквозь бьющий дождь она бежала по этой дороге. Простив себя, Гудгерд оставила мужа и дочь, чтобы там, на невидимой за горизонтом земле, наконец-то стать самой собой.

иногда я просыпаюсь другим человеком

главная