• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи пользователя: наедине с собой (список заголовков)
21:57 

наедине с собой
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера.(с)
Самое чистое существо явилось мне утром. Самое чистое, светлое и неземное. Потому существо. Оно было невероятной прелести, невероятной красоты. Я не понимал, чем заслужил милость видеть это существо. Оно пело голосом без фальши истины жизни, излагало нравственные постулаты, а я не понимал ни слова, лишь только догадывался и слушал. Это существо является в жизни хоть раз, и лишь немногие за его очарованием внешности видят очарование жизненной тонкости. Это существо чарует взглядом, улыбкой, изгибом, оно плавно двигается в такт звучащей музыки, берущейся из неоткуда, будто из самых недр души. Оно, это чистейшее существо, пленительное своей непорочностью, желанием быть подле него и лишь смотреть, слушать, завораживает. И тогда ты окунаешься в неземные услады, которые возможно найти лишь на том недоступном краю света, воспеваемом поэтами и писателями всех времен.
Я упустил свой шанс прозреть, но зато я видел это существо. Я видел его, слушал. И благодарен ему, потому что, несмотря на то, что я не понял ни одной истины, я стал сам чище. Я стал правильнее, стал благодушнее. А истины еще прийдут, это важно. Это главное.
Суть не в том, чтобы понять абсолют, суть в том, чтобы меняться из-за него. Не зная, не осознавая. В этом счастье того, что мне удалось увидеть.

@темы: зарисовки

15:55 

наедине с собой
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера.(с)
Когда-то я любил смотреть на нее и делать ей больно. Действия одновременные, длительные. Паст прогрессив? К черту. Сейчас со мной рядом кружка с кипятком, в которой болтается остаток некогда лимона. Правила русской орфографии совсем забываются и печальные мысли о том, что России не быть Третьим Римом все чаще одолевают меня. Еще появилась одна гениальнейшая мысль, после расставания с ней, а именно: помимо Господа Бога есть еще и Дьявол. Почему-то люди все чаще (а, как мне кажется, они и вовсе не думают об этом) забывают о нем. Доступно? Вполне. Случилась беда в жизни, на кого сетуете? Конечно на Бога. Но почему о Воланде забываете? Ведь раз есть Бог, то есть и Дьявол. Со своими коварствами, со своими мелкостями, которые доводят до сумасшествия, со своими проказами в виде Аннушкиного масла. И вообще я не об этом. Я о сожалении принялся писать. Сожалели ли вы о том, что в жизни не имеете возможностей? Каких либо? Да хотя бы возможности вернуть ее, сделать что-то лучше, сделать иначе и не больно? Сожалеете? Вот я да. И мне от того жарко. И ладошки потеют. Когда совершаю какую-то неправильность всегда меня бросает в жар. Приток крови в голову, не в сердце. А, как оно, да? Вы помните ее чудесные мускатные волосы? Я даже чувствую их терпкость. Я даже чувствую сладкий запах сальных желез. Если вас возбуждает запах пота вашего избранника, то это действительно ваш избранник. А ведь это только воспоминания. Вот она сидит, волосы распустила. И лопатки, лопатки торчат. Меня всегда в ней привлекали ее тонкие, торчащие лопатки! А еще. Когда у нее волосы собраны в хвостик – она совершенно другая от того. Я не говорю, что некрасивая, я говорю другая. А сейчас она распустила волосы, запах распространился так далеко, что я чувствую его сквозь череп. Не нужны особые знания в биологии, чтобы делать такие заявления. Я с ней становился мягким, вялым, податливым. Что может быть хуже, для такого как я? Замолчите и не вините меня. Замолчите, не переношу этого. Интересно, Достоевский, если бы жил в наше с вами время, писал бы свои шедевры вручную? Т.е. на листке, как он это делал, или же используя передовые технологии? Она меня всегда поправляла. Всегда указывала на мои ошибки. Будь то капельки пасты на зеркале, неправильное ударение в слове «мизерный» или неверный темп в сексе. Да и потом, я любил засыпать с ней. И что же я сделал? Я вычеркнул ее из жизни. Из головы не вычеркнул, а из жизни сумел! А она так прекрасна. Я больше, чем уверен, что и сейчас она прекрасна. И лопатки, и бирюзовые вены на ладошках - в ней все это сохранилось. Все это есть. Но меня нет. И никогда не было. До нее был не я. До нее был человек. С ней - ничтожество. Без нее - никто. Без нее я хуже черта, тот хотя бы ноги может ломать в темноте. А я лежу. Я даже не я. А ее лопатки вечны.

22:31 

наедине с собой
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера.(с)
Всегда мне было так интересно наблюдать за дедушками, скажу откровенно. Встречая на своем пути «мужчину в возрасте», я всегда невольно улыбаюсь. Кажется, они хранят столько тайн, столько всего знают и молчат. Особенно нравятся дедушки определенного образа: высокие, седые (что в принципе свойственно людям в пожилом возрасте), обязательно на голове шляпа фасона их молодости; если на улице осень – чудесно, на нем будет пальто. Ни длинное, ни короткое. Непременно сочетающееся со шляпой. В руках походный чемоданчик, в котором хранится, по меньшей мере, половина тайн «старца». Там лежат книги, тщательно отобранные опытом жизни, с пожелтевшими страницами, затертыми обложками, глубокими смыслами. Книги эти перечитаны далеко не раз, ибо в них кроется то непостижимое, к чему старичок так старательно пытается подобраться. Вам кажется этот образ нелепым? Мне же, напротив, кричит о своем своеобразии. И вот, наблюдая за ним, возникает желание поговорить. Желание возникает, а возможность - нет. У меня есть один такой «хранитель» на примете, которого я встречаю каждый день взглядом, смотря в окно из своей комнаты.

Он выходит по расписанию во двор дома, посидеть на лавочке и почитать одну из тех замысловатых книжек. Дедушку «моего» зовут Вениамин. Разузнать его имя было не сложно. Вениамин выходит ровно в три часа пятнадцать минут. Скромно обходит периметр двора и садится на заветную лавочку. Читать начинает не сразу. Вначале он сидит и оглядывается, как будто в надежде. На чем основаны эти надежды? Посмотрев по сторонам, он откидывается на спинку пристанища; сейчас в его образе нет той робости, с которой он обходил «свои владения». Сейчас в его силуэте чувствуется настойчивость. Он такой невинный, но такой властный. С окна я вижу ухмылку, возникающую периодически на его лице. Что она значит?

Он медленным движением достает книгу как будто из неоткуда. Ухмылка тут же стирается с лица. Он, полностью погрузившись в чтение, проглатывает каждую букву. Это видно по медленным движением головы вдоль строк. Прочитав ровно девять страниц, Вениамин снова перестраивается: из сосредоточенного мудреца он превращается во властителя вселенной. Боже, как мне хочется оказаться рядом с ним. Узнать его мысли, выведать о том существе в его голове, которое подсказывает ему истины. Мне хочется узнать всю его жизнь. Мне хочется знать его молодость, его зарисовки (он непременно писал, пишет), его любовь мечтаю прочувствовать. А еще мне просто хочется услышать его мнение о насущном человеческом. Просто поговорить. Мне хочется, чтобы он мне улыбнулся и прошептал о том, что все будет хорошо.

Но, к сожалению, я сижу дома и бездейственно жду случая. Между тем, пока я рассуждала, он уже успел встать и уйти. Я замечаю, что он оставил свою книгу. Это мой шанс? Что мне мешает сорваться сейчас с места, взять оставленную книгу и отнести ему? Ничего. Именно поэтому я выбегаю на улицу преисполненная воодушевления. Я оглянулась вокруг себя. Подошла к лавочке. Дух перехватило, стало трудно дышать. Все от того, что я была слишком близка к желаемому. Я протянула руку за книгой. Это был Достоевский «Дневник писателя». Я провела кончиком пальца по обложке, быстрым движением открыла книгу и пролистала все страницы, вдыхая при этом аромат знаний, вдохновения, пристрастий, гениальности... Это был мой любимый писатель, от этого я еще больше захотела пообщаться с Вениамином. Сжав книгу, я двинулась к подъезду дедушки. С каждым шагом моя решительность утихала, я чувствовала приступ паники. «Это всего лишь пожилой человек, подумаешь, я высматривала его на протяжении нескольких месяцев… Ничего, все будет хорошо. Стоит только сделать пару шагов и я буду у него дома. Я заведу долгожданный разговор. Мы подружимся и будем каждый день встречаться » - проносилось у меня в голове.

Оставалось четыре шага — две секунды — один вздох — и ни капли рассудка. Я не смогла. Я развернулась и побежала домой. Зайдя к себе в комнату, я долго смотрела в одну точку, злясь на свою нерешительность. Завтра. Завтра непременно я к нему подойду, когда он будет гулять. Три часа пятнадцать минут. Три часа пятнадцать минут. Три часа пятнадцать минут. Я заснула, прокручивая в голове время для встречи, которое я назначила сама себе.

Утром, проснувшись, я узнала, что Вениамин умер. Я долго плакала, а мама все никак не могла понять, что меня так расстроило.

Я не смогла узнать чему же он так ухмылялся, чего ждал, я не смогла внять его заметкам, его прошлому, его любви.

Я каждую неделю хожу на кладбище, чтобы принести ему цветы, чтобы просто посидеть возле могилы и поговорить с ним. Эти разговоры помогают искупить мою нерешительность.

иногда я просыпаюсь другим человеком

главная