• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи пользователя: кай (список заголовков)
04:19 

кай
покричи для меня
Девушка с белыми волосами дает мне кружку молока, полную песка и тертого в пыль стекла. Я выпиваю залпом, и из моих ладоней начинает капать кровь. Травинки шекочут мне нос, под ногами - выращенные свинцовой тучей круги из черной воды, по которым бегают босые дети из стекла. Они играют у станции и толкают друг друга под переставшие ходить поезда.

За холмами идет война, а здесь – сгоревшие под чернотой зноя вересковые поля отдают последние капли серого меда, спускающиеся с их ресниц липкими слезами. Высушенные тонкие пальчики васильков наклоняются к горячим и пустым тропинкам железных путей, их набухшие от жажды головки качаются в такт едва уловимого ветра, не несущего в себе ничего, кроме почти потухшего запаха прохладности дна долины. Еще немного и его желание свежести смешается с духотой воздуха, до краев набитого дымом горящей травы, вонью пота, кожи, волос и костей, жареных, вываренных в клей.

Я падаю на колени; они втыкаются в тяжелую горькую землю, ладони наждачной бумагой царапают кожу век, рвут истрескавшиеся щеки и губы. Только потом пыль дороги ловит мою спину, и вот уже перед глазами звенящая синева, краснеющая, словно переспевший фрукт, ржавчиной по краям. Меня заливает-заливает-заливает этой чудесной сладостью, я хватаю ее пересохшим ртом, всю, без остатка, чтобы никому не досталось. Все труднее дышать, я меняю каждый вздох на вспышку в моей голове, наполненной железными осколками. Бабочки садятся на кусочки моих волос, и их лапки переплетаются в бессмысленных танцах, тайных знаков которых не разобрать. Я слышу, как поют сирены, и привязываю себя к мачте корабля липкими от меда и лжи лапками ос.

Я вспоминаю Девушку-с-белыми-волосами. Не трогайте поцелованных морозом роз, потому что ее руки были нежнее их лепестков.

Я плачу.

Мои слезы соберут крылатые муравьи, они напоят ими своих детей. А вечером пойдут колотить гробы да виселицы из собственных ножек. Возьмите мои руки, из них вырастут яблони. Возьмите мои глаза, из них вырастут вольчи ягоды.



@темы: непентеракт

01:43 

кай
покричи для меня
Алекс, не умирай, пожалуйста
предлагаю устроить конкурс, сладкие (или не очень) призы от меня гарантируются

предложения в комментарии
1) опять конкурс с картинками?
2) по фразам? по 5ти словам?
3) по первому предложению?
4) ?
запись создана: 04.06.2012 в 17:25

Вопрос: нужен конкурс?
1. да 
47  (88.68%)
2. нет 
6  (11.32%)
Всего: 53
15:44 

кай
покричи для меня
В какой-то из жизней я был мальчиком из 39-го. Иногда я просыпаюсь им.

Миссис Норвилл сидит в кресле-качалке на крыльце своего дома. Из открытого настежь окна свесилась занавеска, ее раздувает ветер. Кресло тихо поскрипывает, миссис Норвилл дремлет в тени навеса, но если мы пройдем совсем близко, то тут же проснется и позовет попробовать ее фирменный кекс с лимонной цедрой, знаменитый, наверное, на всю Луизиану.
«Мальчики, - скажет она, доставая из холодильника ледяной апельсиновый нектар, - угощайтесь, что же вы на пороге стоите». Лимонад настолько холодный, что графин покрывается тонкой корочкой льда, а пирог к нашему приходу уже успеет остыть.
Я поворачиваюсь на пятках к Тому. Его волосы и ресницы стали почти белые от солнца за лето, а кожа настолько черной, что кухарка постоянно смеется - скоро будет путать его со своим сыном Джо.
-Хочешь, покажу кое-что?
- Что? – лениво протягивает Том, поднимая велосипед с дороги.
- Смотри, - я засовываю руку в карман шорт и достаю помятый спичечный коробок. Осторожно отодвигаю крышечку и протягиваю открытую ладонь.
- Ого, да он же дохлый, - Том наклоняется, чтобы рассмотреть жука поближе.
- Сам ты дохлый! – обиженно говорю я и убираю коробок обратно в карман, закидывая ногу через седло велосипеда. – Ты хоть видел когда-нибудь такого огромного светляка?
- Видел-видел, и не таких видел, - Том отталкивается от земли, вцепляется в руль обеими руками, и всего через пару секунд уже в нескольких метрах от меня.

Я нагоняю его только на выезде из города, где желтоватым морем раскинулись кукурузные поля. Солнце печет мне в спину, а полуденный жар выматывает настолько, что мне начинает мерещиться звяканье кубиков льда в стакане сока. Пыль как туман поднимается с грунтовой дороги, песок летит в глаза. Колосья чуть слышно шуршат сухими листьями, когда мы, бросив велосипеды на обочине, врываемся в кукурузную стену. Не видно ничего кроме голубого кусочка неба над головой - вокруг только золотые хрустящие заросли.
Мы бежим. Бежим, пока в ногах еще остаются силы, а в горле голос, чтобы кричать. Когда мы останавливаемся, чтобы немного отдышаться, поле уже за спиной, а впереди болотистый лес, с небольшим почти полностью заросшим травой озером в самой середине, купаться в нем, конечно, нельзя, зато это отличное место, чтобы ловить головастиков, а если очень повезет, то можно поймать и тритона. В прошлом году старший брат Тома поймал целых три штуки и посадил их в банку из-под джема, со всех, кто хотел на них посмотреть, он брал плату в пять центов. Желающих было немного, честно говоря, на тритонов посмотреть хотелось всем, но платить за это не хотел никто.
- Что делать будем? – Том стоит, подняв ладонь к лицу, прикрываясь от солнца.
- Не знаю, - говорю я, потягиваясь.
Мы входим вглубь леса, над головами, испуганно щебеча, взлетает целая стая птиц. Сразу становится темно. Здесь свежо, даже немного прохладно. Пахнет влажной травой, ряской, на обездвиженной поверхности воды. С кипарисов свешиваются мхи, похожие на длинные седые волосы. Пот на лбу быстро высыхает. Я хочу остаться на берегу еще немного, чтобы не возвращаться в поля – ад, дышащий жаром лета. Отсюда, с края низины, видно и дорогу, по которой с пыльными хвостами, проносятся редкие автомобили, и кукурузную ферму, и даже немного город.
Мы находим отличные палки, не толстые и не тонкие, и начинаем исследовать илистое дно озерца. Палка входит в ил мягко, будто бы дна вовсе и нет.
- Глубоко, - вздыхает Том, - а может, это вообще болото.
Я молчу, увлеченный занятием.
- А помнишь, мистера Филипса, ну, этого, заправщика, - Том встает, кидает палку в воду, отряхивает руки и вытирает ладошки о штаны.
- Ну, - я смотрю на него снизу вверх.
- Он же утоп. В болоте. Так, может, он, это, тут и утоп.
Я сначала даже немного пугаюсь, но потом смеясь, бросаю палку на землю.
- Отсюда до больших болот не меньше пятидесяти миль, - говорю я, оглядываясь по сторонам.
Вокруг только низкие кипарисы и светло-зеленые камыши.

Домой мы возвращаемся поздно, солнце медленно закатывается за горизонт. Жара сменяется приятной прохладой, но нагретый за день асфальт все равно теплый, я чувствую это сквозь подошву кед. В тишине улиц стрекочут цикады. В домах горит свет. Мы идем пешком. Я прощаюсь с Томом на пересечении Т. и Н. стрит, а сам поворачиваю влево. Ехать совсем не хочется, я иду медленно, слушая, как из домов с распахнутыми настежь дверьми доносится звуки телевизора, шипение радиоприемника, стук стаканов и звяканье столовых приборов. Кто-то смеется, где-то вдалеке гавкает собака. Какая-то женщина вышла на крыльцо, на ней легкое хлопковое платье, в руках стакан с содовой. Ее лицо скрыто тенью ветки дерева, наверное, она улыбается, а, может, она спокойна и не видящим взглядом, смотрит на соседние дворы. У нее тонкие пальцы и красивые щиколотки. Она стоит босая, прислонившись плечом к колонне веранды.
Я захожу в дом с заднего входа, оставив велосипед у дерева во дворе. На кухонном столе стоит стакан молока, выпиваю его залпом. Прохожу в холл, откуда видно отца и маму, сидящих в гостиной спиной ко мне. Отец читает газету, закинув одну ногу на другую. Мама, кажется, дремлет, положив голову ему на плечо. Их силуэты подсвечиваются белым – телевизор включен, но никто его не слушает. Я сажусь на ступени и смотрю на родителей. Отец складывает газету, прижимается губами к виску мамы. Она просыпается.
Я тихо, чтобы никто не заметил, поднимаюсь наверх. Раздеваюсь и ложусь в постель. Мама еще зайдет ко мне через несколько минут, под ее мягкими шагами скрипнут половицы, когда она подойдет к двери. Я притворюсь, что уже сплю, а она присядет на край кровати погладит меня по щеке. Я засну под бормотание телевизора из гостиной и стрекот цикад с полей.

@темы: пентеракт

02:19 

кай
покричи для меня
1
Мотель. Двадцать четыре. Оранжевая лампа, согнутая в цифру «2», на вывеске мигает и щелкает. Открыто двадцать четыре часа в сутки – наверное, именно это они хотели сказать. Приходится долго ждать, чтобы в дверях появилась толстая негритянка средних лет. На ней футболка с сальным воротом, светло-голубые джинсы, разрезающие ее короткое тело на сектора, словно ветчину, перетянутую веревкой. Ее пальцы блестят от жира. Она дает тебе ключ.
На окнах рваные противомоскитные сетки. Постельное белье пахнет прачечной и дешевым порошком. Поверхность прикроватного столика пузыриться черными следами от сигарет, на ковре большое коричневое пятно, видно, что его пытались вывести – на его месте появилась залысина. Ты думаешь о том, зачем стелить в гостиничных номерах белый ковролин. Он, наверное, когда-то действительно был белым, а сейчас принял цвет яичного белка. Да, яичного белка. Яичный белок с грязным пятном от кофе в самой середине.

Никогда не трогай пульт от телевизора в гостиницах.

Ты открываешь мини-бар, достаешь виски, которого хватит на пару глотков, садишься на кровать.
Тебе сорок семь. Ты – копия своего отца. Был бы копией, если бы тот дожил до сорока семи. Ты видел его только раз в жизни, когда он пришел к девятнадцатилетней матери просить денег на очередную дозу. Она положила тебя в кроватку, но ты смотрел через узкую щелку двери, как он бьет ее.

Ты ненавидишь эту страну, бесконечную дорогу, серый асфальт, поджаренный на солнце. На всех картах обведенная красным маркером трасса выглядит как вена, соединяющая два океана. Ты ненавидишь рыжую пыль на сапогах. Воняющих потом и грязью дальнобойщиков и их захламленные кабины грузовиков. Мотели с плесневелыми душевыми кабинами и кроватями, на которых трахается уже, наверное, третье поколение проституток и бродяг. Пресный кофе в бумажных стаканчиках на автомобильных заправках. Запах машинного масла.

Ты ненавидишь много вещей. Тебе сорок семь.
У тебя на лбу две глубокие морщины, а на небритых щеках много мелких. Уголки губ с каждым годом опускаются все ниже и ниже. Твое лицо стало серым, под глазами многолетние синие мешки. Ты ненавидишь свое отражение в зеркале.

Ты допиваешь виски. Тебе сегодня сорок семь.


2
В Европе есть традиция – на месте, где погиб велосипедист, ставится велосипед. Его красят в белый цвет и приковывают цепью к уличному столбу. К велосипедам приносят цветы, свечи, игрушки и фотографии, вешают таблички с именами и датами. Велосипеды-призраки.
Первый раз я столкнулся с этим, когда своими глазами увидел, как автобус сбил велосипедиста, выехавшего на перекресток. Обзор водителю закрывала стена дома, поэтому он просто не успел затормозить, когда парень появился на проезжей части. Он отлетел на несколько метров, и остался лежать на земле, замерев в настолько неестественной позе, что, казалось, в его теле сломана каждая кость.
Собралось много людей. Через несколько минут парня уже грузили в машину скорой помощи. Тогда он еще пытался что-то говорить. В корзинке его покореженного велосипеда лежали книги и еще какие-то вещи в бумажном пакете.
На следующий день я шел на работу тем же маршрутом. К столбу светофора был прицеплен белый велосипед. Я остановился. Один девять девять один тире два ноль один один – напечатано на белом листке . Парню было двадцать лет.


+

@темы: пентеракт

21:23 

кай
покричи для меня
Карты вен на твоих руках – тайные шифры к египетским подземельям, что паучьими сетками раскинулись у самого дальнего берега золотистого Нила.
Песок задувается мне в глаза, липнет ко лбу; где-то высоко в бесцветном, словно старые джинсы, небе горит злая звезда, она прожигает наши тела насквозь.
Я устал; я иду уже сорок пять тысяч лет - именно столько нужно идти, чтобы забыть тебя, чтобы выбросить все, с тобой связанное, из головы.
Мои ноги истерты в кость, а в ладонях ржавеют гвозди, кровь с венка капает на лицо. Может быть, я просчитался? Может, пошел не по правильному пути?
И подушки все еще пахнут летом твоих волос, медом твоего тела. Я отдал бы все, чтобы вернуть его, чтобы вывернуть память вспять. Скажи, что мне делать?
Швы на моем больном сердце гноятся и рвутся, как на собаке. Врач сказал, я буду жить, если вовремя вытащить нож, случайно забытый тобою во мне.
Я пошел бы домой, если бы помнил, где я живу. Я бы не умирал, если бы вспомнил, как нужно есть и дышать.
Ты – мое эм ка ультра. Твое имя стоит на репите задним фоном моей долгой комы.
Я открываю глаза – зима, сплю, открываю глаза – зима.

+

@темы: пентеракт

20:50 

покричи для меня
цикады

Стояло жаркое для этих мест лето. Стрекотали цикады. Август только-только начался.
Мы медленно шли по гравийной дорожке через парк - это был последний день школьных занятий, поэтому можно было не торопиться домой. Такео встретил меня после школы, он всегда старался успеть к концу моих уроков, нес мою сумку, а иногда помогал с математикой или физикой. Он хорошо в этом разбирался, хотел стать инженером и строить мосты. Он всегда говорил, что хочет строить именно мосты, но никогда не мог ответить почему. Наверное, ему просто нравились мосты. Ведь может что-то нравится просто так.
Мы шли в тишине. Солнце пекло в спину, приходилось то и дело останавливаться, чтобы передохнуть на скамейках, расставленных у пруда, который тянулся через весь парк. Из-за долгой жары вода совсем отступила. Пруд стал настолько мелким, что иногда можно было заметить чешуйчатые спины огромных серых карпов, показывавшихся из воды, когда те подплывали близко к берегу, касаясь брюхом илистого дна. Они недовольно били о воду хвостом и снова исчезали в глубине.
Такео снял пиджак и ослабил галстук, я расстегнула самую верхнюю пуговицу блузки. Мы сидели на скамейке в тени прохладной листвы старого ясеня и пили остывший чай из термоса.
- Я уезжаю в Хиросиму послезавтра, - вдруг сказал Такео, нарушив долгое молчание. – На две недели.
- Это ведь целых полмесяца.
- Да, - выдохнул он, сделав глоток из стакана. – Оставшуюся половину проведем вместе. Я ведь обещал.
- Ладно, - ответила я, положив голову ему на плечо. – Но все-таки две недели – это так долго.

Дома мы пили сладкую воду со льдом и мятой, сидели на террасе, обнявшись, и разговаривали, но никогда не упоминали о войне. Я распахнула все окна и двери настежь, чтобы стало хоть немного прохладнее.
К вечеру жара спала. К вечеру цикады всегда стрекотали громче, особенно к концу лета. Мне всегда было грустно думать о том, что скоро снова будет холодно. Выпадет снег.

5 августа Такео уехал в Хиросиму, шел 1945 год

@темы: пентеракт

03:36 

покричи для меня


Я превратился в волка, а потом бежал, бежал так быстро, как только мог. Мои ноги стали сильными, руки покрылись жесткой серой шерстью. Клыки заострились, челюсть выдалась вперед. Я чувствовал свое горячее дыхание, влажные капельки на верхней губе, слизывал их шершавым языком. Теперь я мог видеть в темноте даже лучше, чем в светлое время суток. Я замечал любое движение, слышал все, что происходило у меня за спиной – взмах крыльев птиц, шум автострады за лесом, даже мышей, копошившихся под слоем прошлогодней листвы и снега.
«Поиграем?»
Ей было около года, она была очень красивая, эта девочка. На кончиках ушей белые отметины – ровные кругляшки, будто бы кто-то специально нарисовал их кисточкой. Она лежала неподалеку, а потом встала и подошла ближе, слегка коснувшись лбом моей груди. От нее приятно пахло.
«Давай»
Мы побежали. Сначала вдоль дороги, а потом свернули к полю. Мне нравилось там играть, потому что я мог видеть далеко вперед, лапам было свободно. Морозный воздух щекотал нос. Я смотрел наверх, там светила полная луна. Луна была самым прекрасным, что я когда-либо видел в жизни.
Мы немного поиграли в догонялки, потом повалялись в сугробе. Она все время смеялась. Ее шерсть стала мокрой, на ресницах замерзли крошечные снежинки.
«Пойдем туда? Хочу есть»
«Пошли»

Мы спокойно вернулись к дороге, теперь нужно было держаться строго левой стороны до первого перекрестка. Мы остановились на минуту, смотря на проносящиеся мимо огромные автомобили. Наш путь лежал к огромной свалке у окраин города, там всегда можно было найти что-нибудь интересное. До этого места оставалось всего несколько километров, я хотел поскорее добраться туда, поэтому совсем немного отдохнув, мы снова побежали.
Она сразу же начала разрывать лапами полиэтиленовые пакеты в поисках чего-то съедобного. Я ей помогал. Мы нашли свиные кости и перекусили.
«Теперь ты хочешь пойти домой?»
«Я все еще голодна»

Я кивнул, остался лежать на прежнем месте, а она снова начала рыть. Это продолжалось около пяти минут, мои глаза слипались, хотелось спать, но я все равно смотрел на нее, она была очень красивая.
Вдруг она перестала копать. Я подумал, что она устала, и решил помочь.
Она сидела ко мне спиной. У ее лап виднелось что-то темное - черный мусорный мешок, почти полностью вмерзший в землю. Когда я подошел, она попыталась оттолкнуть меня.
«Я хочу домой. Пойдем домой»
«Ты что-то нашла?»

Она зажмурилась, уткнулась носом мне в плечо.
«Тебя»
И я увидел, что там было, в этом мешке. Это был я. Только не такой.

И я побежал, побежал так быстро, как только мог.
Я бежал и бежал, бежал и бежал, пока в лапах не кончились силы.

+

@темы: пентеракт

22:41 

покричи для меня
а иногда я просыпаюсь собой



Какая же это огромная безудержная грусть.
Вдыхаешь и чувствуешь, что она где-то внизу, под ребрами кошкой свернулась в комок. И что только не делай с ней, как только не лечи – только хуже будет.
Просыпаешься, а она с тобой – волосы по всей подушке разметала, смотрит открыто так на тебя своими стеклянными мутными, как у мертвого глазами. И тебе от этого взгляда никуда. Не деться никуда. Зверем вой.
Засыпаешь, она на голову сядет и душит
душит
душит, руки холодные, ледяные. Днем хвостом ходит, ни на шаг не отпускает.
С каждой минутой все глубже и глубже в землю, корнями и корешками сквозь кожу, куда-то в самое темное место. Разрастется там, пригреется и начнет давить. Не вдохнуть – не выдохнуть больше. Не спрятаться.
+

@темы: пентеракт

02:27 

покричи для меня
Помню, как он учил меня, что нужно провести мысленную черту через Большую Медведицу и Полярную звезду, чтобы зимой или осенью увидеть ее низко-низко к горизонту.
- Там моя Кас, моя Касси.

Его мать плакала, а отец постоянно повторял, что вырастил настоящего американца, когда мы смотрели повтор утренних новостей в гостиной. Президент пожимал им руки, хлопал по плечу и шутил, они улыбались. Они все – красивые и стройные, отобранные из тысяч претендентов. Десять парней и десять девушек в блестящих белоснежных костюмах улыбались на глазах у всего мира своими блестящими белоснежными улыбками.

- Я подал заявку. Посмотри, - он лег рядом со мной на диван, сунув в руки толстый журнал, который начал выписывать недавно, когда поступил в университет. – Вот здесь все написано.
- Ты серьезно? – я легонько хлопнула его журналом по лбу и засмеялась.
- Ну, да.
- Перестань. Ты ведь не принимаешь это всерьез?
Он ничего не ответил, даже не посмотрел на меня, молча встал и вышел из комнаты. Тогда я не придала этому никакого значения, ему постоянно приходили в голову какие-то иногда совершенно безумные идеи, от которых ему самому было трудно избавиться. Потом он успокаивался, либо совершал задуманное, что случалось в редких случаях. В прошлом году он прыгнул с парашютом, покрасил спальню в ярко-красный и купил телескоп, потратив две месячные зарплаты.
В тот день все пошло по-другому.
На следующей неделе он начал пропадать на каких-то совещаниях и семинарах, о которых толком не мог рассказать. Он засиживался до ночи над книгами и конспектами, что-то чертил, высчитывал, решал. Он уволился с работы, а мне пришлось работать в две смены, чтобы оплатить счета за квартиру.

Он стоял там, вместе с другими. Махал рукой и улыбался в камеры, что-то говорил.
Я представила день, когда они долетят. День, когда откроются люки их «сонных камер», и они впервые за много лет откроют глаза, выйдут на новую землю такими же молодыми и красивыми. Я представила тот день, когда мне исполнится сорок лет.
+

@темы: пентеракт

23:53 

покричи для меня
У них была такая игра.
Каждый день они причиняли друг другу боль. Единственное правило – нельзя повторяться. В понедельник она укусила его в шею до крови, во вторник во время обеда он ткнул ей вилкой в глаз, в среду она облила его кастрюлей с кипятком, в четверг он выкинул ее из машины на полном ходу, в пятницу она отпилила ему два пальца на правой руке, в субботу он перерезал ей горло ножом для разделки мяса, в воскресенье она утопила его в душе.
В понедельник игра начиналась заново.
Она задушила его тонкой леской, он приковал ее наручниками к батарее на несколько дней без еды и воды, она подсыпала ему крысиный яд в утренний кофе, он намазал ее губы супер-клеем, она сожгла волосы на его голове, он сломал ей ногу, она кинула включенный фен в воду, когда он принимал ванну, он закрыл ее в клетке со львами.
Им было больно, но никто не был вправе остановить игру.
Это ведь такая специальная игра.
Она кончается, когда кто-нибудь из игроков перестает чувствовать боль.

03:07 

покричи для меня
Смотри, это я для тебя.

Когда Брайан открывает дверь, Алан лежит на диване с книгой в руках, закинув ногу на ногу, делая вид, что не замечает его присутствия. Брайан проходит в квартиру, скидывая на пороге промокший плащ и снимая на ходу туфли. Сегодня он чувствует себя слишком уставшим для выяснения отношений, хочется выпить и лечь спать. Одному, в своей собственной постели.
Пройдя в гостиную, мужчина останавливается у окна, расстегнув браслет часов, бросает их на стеклянный журнальный столик. Потом резким движением руки срывает с шеи галстук, как будто удавку, тянущую его ко дну.
За окном - целый город, постепенно сменяющий декорации на ночные. Яркие пошлые огни люминесцентных ламп, привлекающие туристов в дешевые бары, проститутки, пустые магистрали, мокрые после недавнего дождя, пьяные малолетки в парках, тишина «высотных» кварталов.
Брайан проводит ладонью по лбу, смотрит на парня. Книга лежит на груди, глаза закрыты. Вызов, который хочет казаться полной беззащитностью.
- Я, кажется, просил тебя не курить в комнате.
Брайан медленно подходит к барной стойке, разделяющей маленькую кухню и гостиную, касается указательным пальцем стеклянной пепельницы, полной окурков. Встает лицом к дивану, облокотившись на столешницу.
- Разве нет?
Пепельница не разбивается, она катится по полу, будто монета, оставляя за собой след из серой пыли. Брайан вздыхает и улыбается, опустив голову.
- Ладно, я устал сегодня. Будем пить водку.

20:06 

покричи для меня
Мои черничные ночи. Мои белые рассветы. Я помню.
Я помню все, что ты мне рассказывал о песках Кубы, о красных скалистых пустынях Австралии, о том, как кричат чайки над Северным морем, о том, каковы на ощупь дельфиньи плавники.

Я помню Рейкьявик прошлой осенью. День, когда мы познакомились, был слишком холодным для начала октября. Пронзительно-ледяной ветер, дующий с океана, и беспрерывный промозглый дождь, который город впитывал в себя, словно губка, становясь с каждым часом мрачнее и мрачнее.
Я помню, как мне хотелось есть. Это страшное ощущение где-то внутри, под самыми ребрами, будто бы кто-то скребется острыми когтями под кожей или глубже, пытаясь выбраться наружу, будто бы желудок начинает пожирать меня изнутри. Я исцарапал себе все руки, пока сидел там, на тротуаре, под навесом из полиэтилена, стараясь не заснуть. Промокшее насквозь пальто давило на меня, будто кусок этого взбесившегося серо-черного неба над головой у города, который изо всех сил старался меня убить. Он укачивал меня, шептал на ухо:
- Спи. Спи.

Я не помню, как оказался тебя, ты никогда не рассказывал мне об этом, никогда не спрашивал, как я оказался тогда там, на улице.
Я проснулся от того, что стало тепло, пахло едой и горячим вином, наверное, я подумал, что умер и теперь в раю. И заплакал.

20:02 

покричи для меня
Я чувствовал запах свежего огурца, слышал стук ножа о деревянную доску.
В комнате было жарко и душно, свет проникал сквозь белые деревянные жалюзи и ложился на кожу и одеяло черно-белыми полосками. Я лежал и смотрел, как в воздухе кружит пыль, подсвечиваясь солнцем, лучи которого так настойчиво пытались проникнуть внутрь, в каждый угол, старались разбудить, ослепить. Я представил, что нахожусь в тюремной камере – руки и плечи затекли от наручников, голова раскалывалась, спина казалась каменной, будто всю ночь пришлось провести на бетонном полу. Хотелось пить. Хотелось пить, потому что я выпил слишком много вчера.
Будешь жить, как в картонной коробке. Так сказал один парень из агентства перед моим отъездом. Теперь я понимаю, что он имел в виду – я мог дотянуться до любого предмета в комнате, не вставая с кровати, если так можно назвать матрас, покрытый простыней. Прошло совсем немного времени после почти четырнадцатичасового полета, а я уже почти привык слышать все, что происходит у соседей снизу, есть из пластиковой и бумажной посуды. Я сменил семь часовых поясов. Вылетев в полдень, оказался в раннем утре. Куда-то пропала целая ночь, в течение которой я тщетно пытался заснуть, в конце концов совершенно потеряв счет времени. Полет вымотал меня, ноги от долгого сидения в тесноте стали ватными, а под глазами появились синие устрашающие синяки. Добравшись до отеля, я упал на кровать и проспал до начала дня.

- Вы американец?
- Что?
Передо мной стояла девушка лет двадцати трех, хотя в своем белом платье из льна, смешных розовых сандалиях и ярких колготках она выглядела немного младше. Черные прямые волосы до плеч, челка заколота набок.
- Вы приехали из Америки?
Она делала небольшие паузы между словами, произнося каждый звук так четко, что я сначала даже не понял на каком языке она пытается со мной заговорить.
- Да, я… приехал из Америки.

На ней только лифчик и трусики в мелкий красный горошек. Волосы собраны в пучок. Она на моей кухне, готовит завтрак.

иногда я просыпаюсь другим человеком

главная